Параджанов придумал трафарет для майки на перестроечную тему с образом чёрта (он сам) и, чтобы перевести рисунок на ткань, требовался утюг. Я не мог идти быстрее, поскольку он держался за моё плечо, но обойдя чуть ли не весь этаж «России» - через каждые пять метров пауза, а сколько их, не сосчитать - мы нашли-таки заветную дверь.
Возвращая утюг интеллигентного вида кастелянше, с которой, пока длилась операция вглаживания, возник чуть ли не спор о каком-то телесериале (значит, и в эту сторону кидался глаз?), маэстро снова был вдохновенен и непререкаем: «Очень хорошо! И Вы восхитительная! Такая милая, добрая. Венеция увидит эту майку, а когда Антониони передаст её в музей, на сопроводительной табличке непременно Ваше имя. Одно меня огорчает...» -«Что же?» (удивил хозяйку утюга лишь заключительный глагол). -«Что Вы не падаете при виде меня в обморок.» -«Почему же, - кастелянша слегка обиделась, - я Вас узнала сразу. Знаете сколько у нас останавливается интересных людей!»
(ИНТЕРЕСНЕЕ ПАРАДЖАНОВА?!!)
У него были пирующие глаза. Таких глаз (декабрь-86, интервью для «Кинопанорамы») раньше не показывали. Глаза пировали отдельно от широченного лица, шеи тигра и шахских манер. Отдельно от интервьюерши, от экрана, вообще от времени. Отдельность эта уравновешивала всё, чего она впрямую не касалась, оттого я более чем уверен: Параджанов существует только во времени нашем, дробном и якобы последнем. ХХ-й век, совпавший, кстати, со столетием Кино, придал в его лице высшую подлинность дохристианской архаике.
Мне повезло впитать его шесть последних съемочных дней в горном Азербайджане, сняться в актерской массовке, умножить остолбенение телезеваки на взгляд живьём, в упор, когда пир отодвигался в тень, а светом этих глаз были кровь, боль и стон, античный стон, я бы добавил. Мой материал в «Сельской молодежи» перепечатал «Спутник» по-английски и по-чешски, как лучший о Параджанове, точнее, самый смелый. Я так спешил насолить недобитой Империи Зла, что выиграл походя и спор с Мастером, прошло всё главное. Тогдашний осмотрительный Попцов, убирая при вычитке самые острые пассажи, дважды «не замечал», как я дважды же водворял вычеркнутое им на место. В жертву были принесены лишь пренебрежительное «Советы», да размахивание рук о Горбачеве «...и когда его поведут по гэбистским коридорам без шнурков, когда объявят сумасшедшим!...» Мой патологический оптимизм считал это чушью.
Словом, проскочило. Теперь о том же лучше и свежей (синонимы) не смогу, да и не надо. Заметки друзей и соратников растерянно-любовны. Нет поражения громом. Я понял свои козыри. Прийти с улицы , усесться по правую руку от центра пира и охотно принимать за чистую монету всё. Нырнуть в этот гром, в россказни и похвальбу, как в рифму заныриваю, как, любящие погарцевать на волне , пятятся в её гигантское захлестывающее шипение. Но я бы хотел составить не книгу гордых мемуаров, я мечтаю озвучить тех, кто был еще «уличнее» меня, еще более «пораженных громом», единственный разочек, да и тот не знающих, куда девать.
Случай с той же кастеляншей не совсем чист, кое что испытуемая слыхивала, современник все же, как тут не средуцировать до...Ну человек интересный. Гений? А Пушкин тогда кто? Простите, это Баратынский - гений, Хлебников, Некрасов (пусть оба Некрасовых), даже Северянин , а Заболоцкий? гениев численностью не унизишь. Но Пушкина сей крючок не наживляет, он беспредельно всеобъемнее и равный нам одновременно. Однако, ежели у Вас живой Пушкин утюг попросит, а про «Памятник» вбито топором социально-озабоченной школы, но не насмерть, тогда, чтобы не свихнуться, срочная амнезия нужна, знаете средство? Я нет.
Но были опыты чистейшей красоты. Вот на том же этаже вдруг взбрело ему салфетку к рыбе - буфет лениво закрывается, а он глазища в потолок: «Дарагая! (пусто в ответ). Мы же с тобой Крупскую видели, На-дэ-жду!! Дай салфетку.» - дверь кухни настежь и надвигается тетка с жестко накрахмаленной салфеткой: «Вот! Дарю.»
Кто внушил уборщице ( дверь массивная, навряд ли просьбу можно было разобрать) этот порыв, и как бы она обрисовала старика-не старика, чем занимается? А может, царь неизвестный.
Или отрок - полный ящик тюбиков, лицо к Василию Блаженному - не связываться бы с дилетантом, а сотню метров одолеть до лифта, ан за своё натура: «Рисуешь?» - « Иди, иди, отец». - «Учился бы лучше! Что, не видишь, с кем разговариваешь?! Дальтоник, да? Краски же мёртвые!!» -«Батя, отдыхай! Много вас тут зевает...» - для моей галереи - ни дна ей, ни покоя - сгодится и «мертвокрасочная» мазня.
Параджаниада принимает всех. Шофёра, за трёшку (88-й год) согласного подбросить до бульваров от Кремля, и узнающего, что пассажир сидел за изнасилование ЦК Украины. И не пятерых, как в приговоре, а всех 300! « 300? Да! О чем открыто заявлял, но побоялись записать. А сам-то до пенсии тоже шоферил? У Маленкова? (Хитрый пенсионер кивает - играть , так играть.) И Ворошилова возил? Буденного? Нет-нет, ты же чистый поляк лицом. Поляк? (Опять молчит хитрец). Добрый, ох добрый, за трёшку повёз! А на мой бы характер - на трёшку, а ехать с тобой не хочу» - и заторопился выходить, да уж и добрались.
Или стайка подростков в Шеки, где он, армянин, за месяц до начала Карабаха доснимал «Ашик-Кериба», - кого-то поманит «Эй ты!»- парень оборачивается, как раз таки «нужный», - будешь у меня сниматься?» . Дикарь-красавчик, нелепо лыбясь, догоняет нахмуренное окружение. -«Дурак! Я же снимаю в шедевр! Тебя в Париже увидят!!» - но свой священный ужас будущий моджахед откроет разве что гуриям на небесах.
А охранник в Госкино, требующий паспорт на вахте? А неробкого десятка московские продавщицы? -о, блаженный 88-й, кватроченто перестройки! Где твои не опустошенные по спущенным с Олимпа ценам закрома!? - в подарок Феллини, Мастройяни и самой Джульетте чего только не улетело: мундштуки янтарные, таджикские халаты, керамический верблюд - вру, верблюд дарился двум шведкам - мама в буклях и хроменькая дочь, а на конверте адрес тбилисского гнезда вывел на конверте латинскими каракулями - всех приглашаю!! - могу вообразить клекот сонных европейских душ, кем его видели Мюнхен, Роттердам, Дворец Дожей - с набором платков типа «кялагай» (шекинский раритет), коробочками пахлавы, фейерверком тостов ( и равнодушием к питию)!
Ему навряд ли светит стать столпником общекавказского мифа (Пушкин только в русском варианте возможен, зачем обижаться). Это спорно, да ведь спорили и за него. Армяне (многие) ставили в вину его интерес к «турецкой» сказке, родная «Грузия-фильм» не соглашалась дать «добро» заветной постановке хроники IY-го века ( «Шушаник» ), опасаясь армянского крена, а если бы успел коснуться «Хаджи-Мурата», кого бы тогда порассорил?
Киев, впаявший полную программу по статье «украинский националист» ( а ведь верно - женился на хохлушке, выучил мову, гуцульских жениха с невестой связал ярмом, и по «Теням забытых предков» теперь ясно, что так всегда и впрягали), умолял вернуться, обещая помощь в постановке «Слова о полку...». Но к золотым годам горбачевщины за отсиживанием в отцовском старом доме на Мтацминде, клейкой коллажа за коллажем, гостевой каруселью и снова клейкой , силы таяли синхронно расползанию трещин в Системе. Посмотрев 1-й Съезд, он впервые ощутил: История при дверях, а его Искусство слишком сбоку. Собрал на морском берегу группу «Исповеди» и торжественно закрыл картину. От неё осталось семь угробленных заявок и 200 метров. Налетели больницы. Париж, Ереван, опять Париж. Меня уже примазало к телевидению, оно бы выиграло в любом случае, даже при отказе сниматься и давать интервью - я знал, как выкрутиться из этого с блеском, но камеру внештатнику не нашли, предложение замоталось, а потом и я забыл.
Смерть пришла летом из ТСН.
Всё сделала правильно советская власть, но слишком много чести считать убийцей (особенно в случае Параджанова) именно её. Сажала, замалчивала, не давала снимать, давала снимать, не выпускала, силком заталкивала в самолёт: марш на фестиваль, приз ждет! - словом, серьезно относилась, но, как в случае с Солженициным: в зародыше зевнешь, а там хоть в печку ставь. Да и при полной (воображаемой) свободе рук, он бы не только снимал. Больше бы, думаю, всё равно раздаривал сценариев.
Если отбросить инителлигентский хмык, «лицо кавказской национальности», человек-Кавказ - это он. Прорва богатств - и лёгкость расставания с богатством, царственный пир нищеты, обман на обмане, зато несметно. Если в XXI веке скажем все же: прощай, История! - смотреть эти фильмы-альбомы будут. Устанем от кино - и тут как тут Параджанов.
Он учит, если только ученье не трюк- а хоть бы и тьма - не ахать от Европы, а быть себе Магометом, и гора найдется.
Он учит невозможному - яростно любить врагов, теряя силы от непрощаемой этой любви.
Последний Пиросмани, последний дервиш. Искусство в первом и сыновнем - плюс неизбывный голубь - лицах.
« Думаешь, плохо к тебе отношусь? - смягчился он как-то в Шеки, поигрывая вилкой за остывающим обедом, - не даю интервью, Н Е П Р И Б Л И Ж А Ю. А? Это чтобы не погубить!»
Он по-другому погубил. Дал впиться в свой хрип, в свой античный стон посреди пира - кому? Разве ж знал? Человеку с улицы? А вот это уж моя тайна.
Сергей Иосифович, Серёжа! - все Вас так похлопывали, а я вот за шесть дней в горах плюс Москва двух дней августа того же года - не захотел , и что? Что с того?
Прощайте! Прощай, комета даров, легенд! Чистая монета, прощай и ты!
...
...ПРОСТИТЬСЯ С ПАРАДЖАНОВЫМ?!
Александр Самарцев
